Свирепая, мертвая духота упала на берега Доброго Начала. Речка Тихая совсем отощала, от узких ее ленивых струй как никогда несло болотом. Воздух над песками дрожал, как над перекаленной жаровней. Бамбуки пожелтели, курились едкой пыльцой, лопухи съежились. Стены нашего домика взялись влажными тяжелыми пятнами, выцветшие обои поднялись пузырями, потом пузыри лопнули; так же тяжко, как лопнувшие обои, обвисло небо на каменные мрачные плечи вулканов. Вторую неделю стояло над Итурупом душное тяжелое пекло. Вторую неделю не падало на берега Итурупа ни капли дождя. Вторую неделю я проводил бессонные ночи у окна, уставившегося на океан пустой рамой (стекла я давно выдавил - для свежести). Душная, горячая тишина лежала на острове, как влажный компресс, и волны шли к берегу ленивые, длинные.

Мертвая тяжкая тишина нарушалась лишь помыкиванием коровы горбатого Агафона Мальцева.

Звезды, духота, лето...

- Вставай! - повторил Серп Иванович. - Я что хошь сделаю!

Я разлепил веки.

Серп Иванович Сказкин, первая кепка острова, обладатель самой крупной на острове головы, стоял передо мной навытяжку, как рядовой над раненым маршалом. Был Сказкин в длинных синих трусах и в не снимаемом никогда тельнике. Обнаженные кривые ноги Сказкина казались еще круглее, оттого что обвиты были наколотыми на них сизыми змеями. "Мы устали!" - гласили надписи на змеях, но, несмотря на усталость, змеи хищно стремились вверх, под скудные одежды Серпа Ивановича.

Голова у Сказкина, действительно, была крупная; думаю, сам Дионисий не отказался бы на одном из своих кровожадных товарищеских пиров плеснуть вина в чашу, сработанную из черепа Серпа Ивановича. Прищуренными хитрыми глазками, полуприкрытыми пучками белесых ресниц, Серп Иванович смотрел куда-то мимо меня, в сырой душный угол домика. Руки он держал за спиной и явно что-то прятал от меня.

- Да ладно, - сказал я. - Показывай, добытчик, что принес? Опять морскую капусту?