Так Сказкин шел по берегу, а берег перед ним изгибался, как логарифмическая кривая, и на очередном его плавном изгибе, когда Сказкину захотелось уже повернуть домой (да и корова давно замолкла), он вдруг увидел такое, что ноги его сами собой приросли к пескам.

Отгоняя даже сейчас нахлынувший на него ужас, Сказкин минут пять бубнил мне про какой-то огромный вертлюжный гак.

Гак этот, пуда на два весом, совсем не тронутый ржавчиной, блестящий, как рыбья чешуя, валялся в песке. Помня, что хозяйственный Агафон за любую отбитую у океана вещь дает чашку немытых сухофруктов, Серп Иванович сразу решил: гак - Агафону!

И опомнился.

Причем тут, в сущности, гак? Причем тут сухофрукты, пусть и немытые? Ведь в воде, ласкаемая ленивым накатом, лежала, полузатонув, рогатая голова несчастной коровы со знакомой темной звездочкой в широком лбу.

"Ну, не повезло медведю!" - вслух подумал Серп Иванович, хотя, если по справедливости, то корове тут не повезло, а не медведю. "Этого медведя, - решил Серп Иванович, - надо предупредить, а то Агафон его задавит собственными руками!"

А потом проникла в голову Серпа Ивановича еще одна мысль: ни один медведь-муравьятник, а только такие и обитают на островах, никогда не решиться напасть на корову Агафона: рога у нее, что морские кортики, а нрав - в хозяина.

Страх сковал Сказкина.

Слева - океан, бездна, тьма, в бездне этой что-то огромное копошится; справа - глухие бамбуки: бездна, ужас, в бездне этой что-то свирепое пыхтит, ухает...

Страх!

Бросил Сказкин бамбучину и дал деру от страшного места. Кусок мяса, правда, ухватил.